Litchi Claw
Young and full of pride
Цикл "Святая дура и благородный эгоист", полностью посвящённый гармонику, наконец-то закончен. Уже почти и забылся человек, которые его спровоцировали (нет, здесь нет опечатки). А стихи остались. Спасибо ему за это, искреннее.
Первая стадия принятия, как известно, — отрицание. И то, что я написала через день после Той Даты — как раз оно самое. Во плоти, завёрнутое в красивую обёртку из снов и зыбкой реальности.

Я тебе гарантирую: ты мне ещё приснишься,
я тебе гарантирую: я вам ещё приснюсь,
даже если изменишь свои страницы и лица,
даже если сама нечаянно изменюсь.

Потому что сдвигаются горы, крошатся стены,
потому что бурлит ручьём из земли вода,
потому что зажили все раны, зашиты вены —
я не верю в ваше дурацкое "навсегда".

И во снах я бегу, надо мной этот тёмный город:
коридоры, улочки, маленькие ларьки...
Я бегу в темноте, и у города рот распорот,
он смеётся над нами от щеки до щеки.


В этих снах тебя нет, только я не теряю веры
(не надежды: надежда — дура, а жизнь идёт):
я встречаю людей, отпираю упрямо двери
и (теперь совершенно точно) иду вперёд.

Потому и рассвет с каждым часом подходит ближе,
разжигая огонь, прогоняя пинком беду.

Я тебе гарантирую: я вас ещё увижу.
Я тебе гарантирую: я вас ещё найду.


Про гнев и торг я не писала. Про гнев и торг я пила. Это, в принципе, сходные вещи, если так подумать.
Про депрессию (весьма относительно про депрессию, в общем), у меня есть

остаётся медленно цепенеть, заживляя в сердце кровавый след. и по чёрной слякотной не-весне молча горделиво идти в рассвет.

остаётся слово — в глазах печаль, и печать, и точка, и невозврат. до тоски обыденное "прощай" и последней нежности двадцать крат.

остаётся рифма — но что же мне рифмовать, раз нету в душе огня? может, "я по-прежнему нас во сне...", или "как ты, солнце, там без меня?"? всё не то. я знаю. и до тебя мне тянуться мили и города. и обрывки фраз в голове рябят, не рассказанных больше никогда.


я срываю листья с календаря, осыпаю ими свой каждый час, каждый день — июля и ноября, не забуду нас, не забуду нас. я считаю листья — и раз, и два... ты был третьим, помню, в моих стихах тех времён, когда я была жива.

а теперь лишь циферки на листках.


***


знаю, будет дальше — твоё, моё, будем жить, как жили, и ты, и я. но пока стою, плачет вороньё, по щекам слезами струится яд. кто из нас ошибся? и где? как знать. может, и никто, просто так сложи...

я на образ твой наложу печать и иду искать это "будем жить".


остаётся медленно оживать: красный цвет, вино, ровная спина и холодный взгляд, как морская гладь — хоть сто лет тони, не достигнешь дна. это даже скучно — поверишь, нет? я прощалась столько, что прижилось...
наложу на грёзы свои запрет и сотру до капли весь внешний лоск.


***

я всё так же вижу тебя во сне. впрочем, боль ушла и тоска не ест. и казалось бы, ничего уж нет, кроме "ну а если бы, если, ес...".
только иногда вдруг прорвётся: "чем ты живёшь теперь?!" — и пожар внутри.
...как сегодня, да.
закрываю дверь.
мне пора завязывать.

тридцать три.

Оно действительно написано на тридцать третий день после Той Даты. Меня тогда уже начинало отпускать, но ещё не настолько, чтобы просто let it go.


Нет, всё не слишком канонично было. Надежда. Вот что я пропустила.

"Когда даёшь себя приручить, потом случается плакать".
Летят, летят в пустоту грачи и гулко шумит вода.
Заковывай сердце своё в броню, заковывай душу в латы:
"я эту историю изменю, не верю я в навсегда!".

Когда даёшь себя приручить, потом случается больно —
друг другу верные палачи любые, кто человек.
Потом прижигаем раны огнём и густо сдобряем солью,
и верим: привыкнем! переживём! — весь свой безнадёжный век.

Когда даёшь себя приручить, потом остаются шрамы
и долго что-то внутри горчит, как будто ты пьёшь полынь.
А после скрываешь свои рубцы, молчишь, губы сжав, упрямо,
и просишь — забвения ли? вакцин? — в небесную глядя синь.

Когда даёшь себя приручить, потом бывает тоскливо —
об этом каждый, кто жив, молчит, хоть знает наверняка.
играет в актёришек и актрис, до самых корней фальшивых.
Все люди истерзаны изнутри, и каждого ест тоска.

Изранен каждый, но всё равно все люди сходятся вместе —
и приручают друг друга вновь, не думая и жалеть.

...когда даёшь себя приручить, потом происходит песня.
И я опять не вижу причин
к тому, чтоб её не спеть.

И — финальным аккордом — "Пишу". В двух частях. Вторая начата раньше первой, но закончена позже, поэтому хронологически она, строго говоря, действительно вторая.

Лето кончилось. Косяки —
наши, птиц, травы и дверные — молча
улетают в далёкий юг.

Вечер нынче поздний, глухой и волчий,
я пишу тебе и пою.
Осень кровью внутри кипит.

***

У меня всё неплохо, наверное, как мне знать,
километры пронзили не хуже ножа под рёбра,
воскрешаю по-прежнему каждую ночь твой образ
и пишу тебе письма в сознании и в тетрадь.

Ты же знаешь меня: забывать не умею, лишь,
как всегда, сохранять каждый вздох до последних строчек,
перечитывать это твоё о любви и прочем,
отвечать каждый раз, хотя ты так давно молчишь.

Отвечать твоим письмам по-новому всякий раз,
чтоб ты знал: я меняюсь — чем медленней, тем вернее,
что твои "я с тобой" меня больше почти не греют,
что тебя больше нет у меня — значит, нет и "нас".

Я пишу тебе снова и снова о каждом дне,
я пишу: перекрасилась, вроде жива, здорова.
Обещания наши друг другу читаю снова:
вот о них не пишу, потому что их больше нет.

Наше сладкое лето закончилось навсегда.
И, пускай в "навсегда" до сих пор не хочу я верить
и пишу всем назло расстояниям и потерям,
несогласиям, и переменам, и городам,

я пишу тебе письма в сознании и в тетрадь, —
даже это пройдёт, как прошло это "я с тобою".

...Иногда я бросаю перо и бессильно вою,
потому что тебе никогда их не прочитать.

И зачем пишу-то тебе — не знаю: я, себе закрывшая двери к раю, я, что весь свой срок ходит всё по краю — я не знаю толком, зачем пишу. Позади все волны и штормы тоже, позади порезы на бледной коже, позади отчаянный шёпот "может..." и больные строки про черемшу. Позади тоска, города и пепел, нынче я иная, и сон мой светел, я бы стала лёгкой, как летний ветер, но ревнивый мир мне не даст взлететь.

А о чём пишу? Да вообще, как прежде: о всепобеждающей (лжи) надежде и о том, как весело жить невеждой и как сложно "веждам" не умереть.

Я теперь другая — поверишь, нет ли? У меня на каждого нынче петли и, пожалуй, собственный ключ секретный — но отнюдь не радуг водоворот. А в глазах всё так же — мечты и море, и на дне уснувшее тихо горе; говорят, со взглядом нельзя поспорить, потому что он никогда не врёт.

Я теперь другая — в любовь не верю, закрываю на ночь от вора двери и смотрю порой не девчонкой — зверем, и люблю упадок, как любят дочь. Вот, пишу — наверное, показаться (как в окне вагона обрывки станций — всё зовут и просят тебя остаться, и жалеешь даже, что едешь прочь). Изменилась, правда? А знаешь, впрочем, у меня всё классно. Вот только ночью каждой сердце ноет, как будто хочет, чтобы кто-то снова его разбил.

И ещё похвастаться — вот, живая. Повзрослела, многое понимаю и себя, о счастье, не разрушаю, пусть в судьбе не видно опять ни зги.

Вот, пишу, не злясь и не убеждая. Я не верю даже, что прочитаешь — допишу письмо, и оно растает, растворится молча внутри страниц.

...только, всё же, знаешь, такая жалость: ничего-то больше и не осталось, только пыль и крошки, дурная малость — наша память.

Помни про эти дни.

Длинных писем ты, знаю я, не любишь: письма пишут нынче другие люди, а с людьми из прошлого — будь что будет...
только, если что, заходи на чай.
Я теперь не я — не узнаешь, вряд ли. Я поправлю выбившуюся прядку и скажу с улыбкой, что всё в порядке.

Это будет значить:

"Прости. Прощай".



Этот человек, уходя, даже не знал, сколько на самом деле стихов о нём напишут. :laugh:

P. S. Личи-лох не в курсе, как делать одинарный интервал в чёртовых дайриках. ><

@темы: гармоник, коротко о главнейшем, стихи, творчество поющей железяки