19:58 

Венок из горных цветов

Litchi Claw
Young and full of pride
Это, в отличие от большинства остального, - ни разу не крипи. Скорее просто рассказ, в котором я собрала по кусочкам части тем, которые меня всегда волновали: горы, звёзды, дети, одиночество, немного Гумилёва, в какой-то степени эскапизм. И безысходность. Да и вообще... мне надо меньше читать авторов вроде Макса Далина.

Название: Венок из горных цветов
Автор: Litchi Claw
Бета: Санди Зырянова
Размер: миди, 6007 слов
Пейринг/Персонажи: оригинальные
Категория: джен
Жанр: драма
Рейтинг: PG
Краткое содержание: маленькая Ева, отправившись с отцом в поход, привозит с собой оттуда удивительной красоты венок, подаренный ей таинственным существом, живущим в горах. Но, как говорится, не всё то золото, что блестит. Не так ли, маленькая Ева?..
Примечание/Предупреждения: смерть персонажей

Мне всё кажется, Бог живёт высоко в горах…
(с) Кот Басё



— Ну что, Ева? Как тебе? — довольным, уставшим голосом спрашивает отец, усаживаясь на ещё тёплый от жаркого южного солнца камень и вытаскивая из кармана помятую пачку сигарет.
Маленькая Ева молчит и щурится, глядя сквозь белёсые ресницы на последние блики садящегося за горами солнца, красного, как рюкзак Таньки из соседней палатки. Танька в горах не в первый раз, как сама Ева, а аж в третий, поэтому ходит она быстро и устаёт редко, и Еве только и остаётся, что разглядывать рюкзак Таньки, пока та идёт впереди.
Отец закуривает; Еве не нравится запах сигаретного дыма, но она молчит. Папа устал после тяжёлого дня, папе можно.
— Как тебе поход? — повторяет отец, выдыхая дым. — Не слишком тяжело?
— Не слишком, папа, — отвечает Ева, хотя самой ей иногда кажется, что лучше бы она никогда не соглашалась идти с отцом в горы, и в пыльном городе было бы лучше — настолько тяжёлым кажется рюкзак в первые полчаса ходьбы в гору. — Здесь очень красиво, — добавляет она и смахивает светлую прядь со лба.
— Да, — соглашается отец. — Очень.
Маленькая Ева снова замолкает. Ей здесь, по большому счёту, всё же нравится. Сейчас, когда дневной отрезок пути уже пройден и можно отдохнуть, а ужин, на который сбегутся все, и будет уже не до разговоров — только успевай есть! — ещё не приготовили, можно посидеть на тёплом камне и посмотреть, как садится солнце. На высоте в пять тысяч километров оно всегда садится невероятно красиво.
— Знаешь, — прерывает молчание отец, — некоторые думают, что, впервые побывав в горах, мы оставляем здесь частичку своего сердца. И поэтому нас всегда тянет обратно. Знаешь, это как приворот. Один раз побываешь — обязательно вернёшься, кем бы ты ни был, где бы ты ни был… Годы могут пройти, но ты вернёшься. Просто однажды бросишь все свои бумажки в офисе, жену, собаку… и вернёшься. Никого ещё из тех, кого я знаю, горы не отпустили. Все возвращаются.
Ева такое от папы слышит не впервые. Мама говорит, что папочка у них по натуре мечтатель, и иногда его заносит, и он говорит странные вещи; что нужно быть умнее и серьёзнее и не всегда верить тому, что он утверждает с таким важным видом.
— Это антинаучно, — серьёзно говорит Ева, вспоминая маму, хотя само слово «антинаучно» кажется ей слишком тяжёлым и громоздким, неподходящим для такого прекрасного места.
Отец смеётся и гладит маленькую Еву по голове.
— Глупая ты ещё, — ласково произносит он, — не понимаешь. А я тебе вот что скажу: каждый, запомни, каждый турист в глубине души немного язычник.
Про язычников Ева знает, она читала о них в книжках. Как правило, о них писали как о тёмных невежественных людях, которые не знали, как на самом деле устроен мир, и для того, чтобы хотя бы притвориться, что понимают, выдумали себе много богов. Туристы здесь вообще были ни при чём.
— Почему? — непонимающе спрашивает Ева. — Почему язычники?
Отец не отвечает. Только усмехается себе под нос и затягивается очередной сигаретой. Маленькая Ева хмурит бровки. Она не любит, когда с ней обращаются, как с дурочкой. Пусть папе это и можно простить.

На большой перемене стайка мальчишек из шестого «В» класса, сгрудившись небольшой, но плотной кучкой и оккупировав единственную в коридоре скамейку, собралась невдалеке от кабинета и принялась обсуждать столь важные и значимые для любого школьника темы: оценки, учителей, грядущее родительское собрание, каникулы, сверстников и, конечно же, местную «цель» — эту, правда, не сразу, а тогда, когда она появилась в коридоре.
— О, вон идёт, — фыркнул Вадька Серов, главный заводила класса и негласный лидер маленького школьного коллектива. Отец Вадьки был каким-то не то полицейским, не то военным: кем именно, никто не знал, однако погоны он носил точно. Вадька так говорил, а ему все верили. Потому что ему не верить — себе дороже: Вадик на голову выше любого другого шестиклассника, и кулаки у него ох какие тяжёлые. И друзей много. С таким поссориться — значит потерять уважение всей параллели, а тем, кого не уважают, в школе вообще лучше не появляться. Хотя вон у Евы ни друзей, ни подружек нет, и учится она не ахти, и внешностью не вышла, и ещё странная какая-то, и презирают её все, а в школу почему-то ходит. Фиг её знает, почему не переведётся. Ей как будто вообще на всё и на всех плевать. Даже учителя говорят, мол, не от мира сего. Странная. А раз странная — значит, безответная. Значит, поржать над ней можно, и ничего тебе за это не будет. Да и раздражает она: забьётся постоянно в угол, сидит, и вроде бы всё равно — сидит себе и сидит — а и бесит, как будто у неё постоянно что-то своё на уме, не то, о чём нормальные девчонки должны думать. Тьфу! Да на что такая вообще нужна, кроме как затем, чтобы стебать?
— Сашка говорит, что она ведьма, — охотно поделился информацией Стас. Они с братом Сашей по счастливому совпадению жили на одной лестничной площадке с Евой, которую сейчас и обсуждали пацаны. — У неё какие-то сушёные травки по стенам висят. Или больная.
— Ты её глаза видел? — подхватил Вениамин, маленький рыжий мальчишка, которому явно не подходило такое длинное и громоздкое имя. — Она же вообще того!.. ку-ку! — Венька развёл руками, показывая, насколько «ку-ку» жертва пересудов.
Ева безразлично прошла мимо них, как будто вообще не замечая стайку одноклассников, кидающих ей вслед обидные и колкие слова. Подёргала ручку классного кабинета, убедилась, что он заперт, и с таким же безучастным видом отошла к окну. И сразу же как будто испарилась: если не обращать внимание специально, можно и не заметить, что у широкого школьного окна стоит какая-то шестиклассница со светлыми волосами и смотрит куда-то в пустоту. Так она обычно проводила перемены: не играла ни с кем, не болтала, даже не читала книжку, как местные ботаники. Отчасти поэтому её сторонились даже учителя: а что она постоянно стоит и смотрит? И глаза пустые и бессмысленные, будто действительно сумасшедшая.
В начале года Еву пытались насильно отправить к школьному психологу, но та не смогла вытянуть из тихой и незаметной девочки почти ничего дельного. Предположив, что у шестиклассницы проблемы в семье, психолог попыталась провести с Евой тренинг, но и это ничего не дало. Девочка оставалась равнодушной ко всем игровым заданиям, ко всем беседам и ко всем видам активности. Не похоже было, чтобы она страдала от одиночества и недостатка внимания: такие дети обычно охотно идут навстречу психотерапевтам, жадно и отчаянно открывая душу перед, возможно, первым человеком, который проявил к ней интерес. В Еву же слова падали, как камни в бездонную пропасть. Она была совершенно неконтактна.
Можно было бы предположить, что девочка всегда была такой; бывают же люди, с самого детства закрытые и необщительные. Однако Ева училась в этой школе не первый год, и все предыдущие пять лет она была нормальным здоровым ребёнком, может быть, не верхом активности, но и не тем призраком, которым казалась сейчас. Только после последних летних каникул, с которых она вернулась вроде как загорелая и отдохнувшая, с девочкой начали твориться странности. Она перестала общаться со сверстниками, отвечала на уроках вяло, снизила успеваемость и как будто отгородилась от всего остального мира. Дети злы, и любого, кто не входит в их маленький социум, ожидает если не травля, то молчаливое презрение; это и случилось в итоге с Евой. В конечном итоге учителя и психолог махнули рукой. У них и без странной шестиклассницы проблем хватало.
Ева продолжала стоять у окна, когда от гогочущей компании подростков отлепился Венька. Рыжего мальчишку, как это часто с ним бывало, не особо замечали его более «крутые» друзья, и Венька решил привлечь к себе внимание самым доступным ему способом: подразнить «цель». Почему-то её молчание и недоуменный взгляд в ответ на насмешки всегда вызывали у мальчишек приступ бурного веселья.
Венька добился своего: когда он подошёл к Еве, ему в спину уже смотрели несколько пар любопытных глаз.
— Слышь, — начал он, — ты, вот ты, да, можешь ответить на вопрос? Ну, типа, по-человечески понимаешь? — на скамейке кто-то хихикнул. — Чё у тебя там в справке написано? Ну там, шизофрения или психоз какой… Сколько мамочка платит, чтобы тебя в школу вообще пускали? Чего молчишь? А? Ой, видимо, всё-таки слишком больная, чтобы ответить…
Рыжий мальчишка кривлялся и что-то там ещё нёс про болезни, про родителей, про её, Евы, ущербность, ребята на скамейке периодически ржали в голос, а перед глазами девочки стояла совсем другая картина.

Расскажи мне, что тебе видится с высоты?
(с) Кот Басё


И всё-таки самым красивым в горах для маленькой Евы стали не травы, не солнце, не склоны и не ледники. Папа весь поход ими восхищается, и Ева согласна, — это очень красиво, — но всё-таки самое главное — не они. Это девочка знает точно.
Детей уже погнали спать: завтра им предстоит долгий переход, — но взрослые ещё сидят у костра и почти не обращают внимания на парочку детских палаток, а значит, можно тихонько выбраться из тёплого спальника, и, ёжась от нахлынувшей вечерней прохлады, выползти наружу. К костру лучше не подходить — заметят и обратно отправят. Лучше всего отойти чуть в сторону от стоянки, найти уютное местечко на траве, благо роса ещё не выпала и одежда не промокнет, и улечься на спину, ощущая лопатками прохладную упругость горной травы.
Ева лежит на траве, а вокруг неё с пронзительным писком летают мошки и комары. Здесь, вдали от костра, их особенно много, и каждый спешит полакомиться кровью маленькой девочки, такой юной и вкусной. Маленькая Ева забыла побрызгать одежду пахучим спреем, и теперь летающая братия донимает её своими укусами; впрочем, даже они не способны омрачить того восхищения, которое охватывает девочку, когда она смотрит вверх.
Папа когда-то читал ей стихотворение поэта Гумилёва про африканское племя, которому нельзя было смотреть на звёзды, и про то, что случилось, когда люди из племени этот запрет всё-таки нарушили. Маленькая Ева плохо запоминает стихи, а это было длинным и не слишком понятным, но ей очень-очень понравился момент, где молоденькая девушка из племени смотрит на звёзды и неожиданно начинает петь. И никто не понимает слов этой песни, но всем она кажется необычайно красивой.
Интересно, африканские племена тоже язычники, думает Ева. Про них она почти ничего не знает, кроме того, что некоторые из них ели людей. Но, наверное, люди, которые едят людей, не могут петь, глядя на звёзды. И, если ты можешь даже обедать своими товарищами, то зачем тогда такие глупые запреты?..
Жалко, что я не знаю их названий, вздыхает Ева. Они такие красивые. Их так много, так много, их никогда не было так много в городе. Звёзд, конечно. Не язычников. Живых язычников маленькая Ева никогда в глаза не видела.
Когда смотришь в горах на звёзды, всё остальное кажется таким маленьким и глупым. И сама она, Ева, — всего лишь песчинкой. Крохотным кусочком чего-то большего.
Так и есть, отвечает ей кто-то. И это большее куда огромнее, чем ты можешь себе представить, маленькая Ева.
Ева неожиданно замечает, что рядом с ней сидит мальчик примерно её возраста. Темнота мешает рассмотреть как следует его лицо, но видно, что волосы у него тёмные, а кожа светлая-светлая. Разве такая кожа должна быть у людей, которые живут под горячим горным солнцем?
— Ты кто? — пугается маленькая Ева. — Почему ты знаешь, как меня зовут?
Я местный, смеётся мальчик. Не бойся меня, я не злой и тебе ничего плохого не сделаю. А знаю… просто знаю. Не забивай голову, я знаю много чего, но не всё это могу рассказать.
Он не кажется Еве опасным, и она робко улыбается в ответ на его заливистый смех. Может быть, папа прав… насчёт туристов?
Конечно, прав, отвечает мальчик. Твой папа прав много насчёт чего, он даже не догадывается, насколько. Это хорошо… и опасно.
— Ты читаешь мысли? — удивлённо спрашивает Ева. Она читала про таких детей в книжках, где их называли «индиго» и считали высшими существами. Мама говорит, это ерунда, и Ева не должна верить таким глупым сказкам.
Мальчик кивает и смеётся. Задай мне любой вопрос, говорит он. Я не ребёнок из твоих книжек, но ответить могу. В определённых пределах, конечно.
— Почему тем людям из стихотворения нельзя было смотреть на звёзды? Ведь они такие красивые, — послушно спрашивает Ева. Она даже рада такому повороту событий: девочка очень любит задавать вопросы. Больше этого она любит только получать на них ответы.
Потому что это звёзды, маленькая Ева. Потому что они могут украсть твою душу. Как и горы, как и чудовища, которыми пугают детей в сказках. Только чудовища всегда ужасают, а звёзды, наоборот, зовут за собой. И горы тоже. Твой папа же говорил: они всегда возвращаются…
Ева не понимает и половины того, что рассказывает ей этот странный мальчик, но продолжает слушать. Ей почему-то нравится, пусть она и понимает, что всё это неспроста. Не может простой ребёнок читать мысли и знать такие вещи. А значит, он не простой ребёнок. Но он же не желает ей зла? Тогда зачем его бояться?
Маленькая Ева продолжает задавать вопросы. Мальчик рассказывает ей про созвездия и про туманности, про горы и солнце, а она слушает, зачарованная его голосом, который как будто везде, как будто звучит отовсюду; а может, только в голове маленькой Евы.
Только когда со стороны палаток начинают раздаваться возгласы, девочка вспоминает, как долго они здесь уже сидят. Надо возвращаться, надо ложиться спать, а то завтра ей будет очень сложно идти через перевал с рюкзаком.
Не будет, улыбается мальчик. Тяжело только в первые дни, когда горы проверяют тебя на прочность. Потом станет легче. Но ты права, тебе действительно пора идти. Не думаю, что взрослые захотят меня видеть.
— Мы ещё встретимся? — с надеждой спрашивает девочка.
Если ты этого хочешь, маленькая Ева, — конечно. Только не говори обо мне никому, хорошо?
Ева улыбается и кивает. А потом, вскочив с примявшейся под её весом травы, несётся обратно к палаткам. Мальчик долго смотрит ей вслед, и глаза у него в этот момент — пустые тёмные провалы, но девочка этого уже не видит.


— Привет, мам, я дома, — бесцветным голосом сообщила Ева, заходя в квартиру и бросая ключи на тумбочку.
С кухни доносился одуряющий запах супа и мелодичные напевы. Мама Евы всегда любила петь, особенно в моменты, когда занималась чем-нибудь по дому. Пела она хорошо, с точки зрения папы — намного лучше раскрашенных девочек из телевизора. Впрочем, до девочек из телевизора Еве было ровно столько же дела, сколько до своих одноклассников. А вот до пения мамы, конечно же, намного больше. Девочка любила слушать, как мама поёт, и ей стало даже немного обидно, когда та прервалась только для того, чтобы поздороваться с дочерью и извиниться — мол, прости, ещё не готово, а ты, наверное, проголодалась. Подожди немного, можешь заодно рассказать, как дела в школе, ладно?
— Конечно, — всё так же, почти без эмоций, откликнулась Ева, заходя в свою комнату и кладя на пол сумку с учебниками. — Только там рассказывать нечего. Ничего не происходит.
— А что одноклассники? — мама не сдавалась, как будто ей было жизненно важно вытащить из дочери хотя бы крупинку информации.
— Да тоже как обычно, — пожала плечами Ева, и, присев на корточки возле стола, открыла нижний ящик. Услышав хлопок дверцы, мать девочки тяжело вздохнула, тихо, чтобы не услышала дочь, — и замолчала. Дальнейшие расспросы были бесполезны.
Всё началось с того, что прошедшим летом отец взял дочку с собой в «детский» горный поход: хотел показать ей красоты южных широт, а заодно — научить походной жизни. Пусть матери не слишком нравилось подобное времяпровождение, препятствовать она не стала, и теперь корила себя за это каждую свободную минуту.
Ева вернулась из похода какой-то потерянной. Она стала реже улыбаться, меньше разговаривать, почти полностью лишилась былого энтузиазма, с которым девочка, бывало, бралась за новое интересное дело или сложную школьную задачку. Её как будто подменили: ни тебе расспросов, ни озорных улыбок, ни долгих, на несколько часов, бесед с родителями — а ведь она так любила, когда ей рассказывали о мире и обо всяких интересных местах.
Сначала эта её странная меланхолия почти не проявлялась, разве что иногда, в свободные минуты, Ева внезапно умолкала и начинала смотреть куда-то вдаль, будто очень глубоко задумавшись. Но со временем подобные «приступы» начали происходить всё чаще, и родители всерьёз обеспокоились.
Мать уже успела сотни раз выспросить у отца мельчайшие подробности похода: по какому маршруту шли, насколько тяжёлый рюкзак несла Ева, не падали ли ей на голову какие-нибудь камни, не болела ли она в пути чем-нибудь странным, не кусали ли её непонятные насекомые… Отец покорно отвечал: шли по таким-то перевалам, детей старались не нагружать, особенно Еву, она же в походе впервые; опасных насекомых там не водится, на голове во время переходов всегда была каска, за этим следили; ничем не болела, разве что в туалет после ужина частенько отлучалась… Но даже папа осознавал, что в той или иной мере непонятное состояние их дочери связано с походом. В частности, из-за венка. Нет. Особенно из-за венка.
Откуда Ева взяла венок, никто так и не понял. Он просто… появился на ней в последний день похода, и маловероятно, что девочка сплела его сама: рукодельница из Евы была аховая, а венок был сплетён так искусно, как ещё и сможет не каждый. И цветы в нём были такие, что не всякий найдёт, особенно если этот человек почти весь день идёт по маршруту. Даже из Красной книги парочка.
В ответ на расспросы Ева отшучивалась или отвечала что-то невнятное, но венок она выбрасывать не захотела и в конечном итоге увезла его с собой в город. Отец не возражал: уж если дочь где-то нашла такую красоту, то пусть оставит. Будет память о походе хоть какое-то время, пока не завянет.
Вот только вянуть венок не спешил. Он, конечно, засыхал, но медленнее, чем можно было предположить; и выбрасывать его Ева отказалась наотрез. Убрала к себе в стол, даже выделив для него отдельный ящик, и часто доставала, любовалась, разглядывала. Сначала родителей это даже умиляло: мол, вон как ребёнок поход вспоминает, но, когда с дочерью начало твориться неладное, умиление сменилось почти панической тревогой. Ева могла часами сидеть с засохшим венком на коленях, бережно гладить его и смотреть в пустоту, и взгляд у неё в эти моменты был такой застывший и отрешённый, что казалось, будто Ева неживая. И, что самое пугающее, ни на оклики, ни на тормошение девочка в такие моменты не реагировала.
В провинциальном городке было сложно найти хорошего детского психиатра, да ещё и сохранить в тайне визиты к нему, но сейчас родители Евы искали, как говорится, «по всем каналам», не слишком заботясь о цене вопроса. Вот только пугать дочь своей тревогой они боялись, опасаясь, что девочке станет ещё хуже, и старательно делали вид, что ничего странного и страшного не происходит. Хотя иногда у обоих появлялось жгучее желание спрятать или уничтожить венок, трогать его никто не решался: слишком трепетно относилась к нему Ева. Вдруг, если венок пропадёт, она совсем перестанет разговаривать?..
Суп уже минут десять как остывал на плите, а Ева появляться на кухне не спешила. Уверенная, что знает причину, мать, лелея какую-то отчаянную надежду, тем не менее заглянула в её комнату, страстно желая обнаружить дочь читающей или делающей уроки.
Нет. Конечно же, Ева опять сидела на корточках на холодном полу с венком на коленях, а на губах у неё блуждала какая-то странная, пугающая улыбка.

Я иду к тебе, научи меня не остыть.
Я боюсь тебя, помоги мне не слышать страх.
(с) Кот Басё



— Скажи, ты божество, да? — спрашивает маленькая Ева. Она всё ещё недоумевает: как это так он может появляться везде, куда бы она ни пошла, стоит только отойти от привала? Как проходит за день столько же, сколько они, хотя не ходит по туристским тропам?
Мальчик смеётся, уловив недоумение в её мыслях. Холодно, маленькая Ева. Даже не тепло. Божества, они выше. Намного выше, чем жалкие пять тысяч километров, до них и с Эвереста не докричишься. И вряд ли они стали бы общаться с простыми смертными. А ты всё-таки смертная, маленькая Ева.
— Тогда ты горный дух? — хмурит девочка светлые бровки. — Вроде тех, которые у язычников?
Всё может быть, всё может быть, отвечает он. Ты ведь уже веришь своему папе, да?
— Верю, — соглашается Ева. — Скажи, а горы правда позовут меня обратно? Когда?
Не сомневайся, кивает он, позовут. Тебе ведь уже стало легче идти, помнишь? Ты даже обогнала Таню на последнем переходе. Значит, горы тебя приняли, а если приняли — позовут. Не сомневайся. Горы, они очень древние, древнее людей, и обещания, в отличие от людей, всегда выполняют. Но даже если ты вдруг не услышишь зова гор, тебя обязательно позовут звёзды. Эти ребята ещё древнее. Им даже сопротивляться нет смысла. — В тёмных глазах мальчика отражаются блики звёзд. Он никогда не появляется при свете солнца, это Ева уже усвоила. И всегда очень странно разговаривает. Хотя девочку его речь завораживает. Она готова слушать его хоть всю ночь, и с каждым разом Ева проводит в разговорах с ним всё больше и больше времени. А если случайно попадается на глаза папе, говорит, что ходит в туалет. Ева не любит врать, но другого выхода нет: её странный друг никогда не показывается взрослым и всё время просит ничего о нём никому не рассказывать.
— Скажи, боги живут на звёздах? — снова задаёт вопрос Ева.
Может быть, отвечает мальчик. А может быть, звёзды — и есть боги, как думаешь? Даже мне не дано знать всего. Это каждый должен решить для себя сам.
Ева задумывается. Ей нравится этот ответ.
Девочке страшно подводить разговор к теме, тревожащей её больше всего, но Ева понимает, что это необходимо.
— Знаешь, я… — начинает она и вдруг умолкает. Слова как будто застревают в горле.
Ты уезжаешь.
Голос мальчика, как и прежде, льющийся отовсюду, звучит спокойно и немного печально.
Я прочёл это в твоих мыслях ещё день назад, и ждал, когда ты сама захочешь сказать об этом.
— Ты ведь не сможешь пойти со мной в город, да? — шепчет Ева. — Тебе ведь придётся здесь остаться?
Ты уже знаешь ответ, маленькая Ева, не так ли?
Ева кивает. Она, конечно, понимала, что так всё и будет, но почему-то сейчас ей всё равно становится нестерпимо грустно. Настолько грустно, что на глаза готовы навернуться слёзы.
Не плачь, маленькая Ева, не надо, говорит мальчик. Ничего плохого не произойдёт, ты просто уедешь и снова станешь жить прежней жизнью. Наверное, большую часть времени ты даже не будешь замечать, что оставила в горах частичку сердца.
Как же его слова похожи на папины, в очередной раз удивляется Ева.
— Я не хочу, — всхлипывает она, — я не хочу уезжать. Я не хочу снова жить прежней жизнью! Скажи, — с надеждой спрашивает девочка, — если я вернусь следующим летом, а я вернусь, ты ведь будешь здесь, да? Я увижу тебя?
На бесконечно долгое мгновение между маленькой Евой и её странным другом повисает тишина.
— Ты же сам говорил, только что говорил, что горы позовут меня! Что звёзды позовут меня! Неужели ты не позовёшь?
Я не звёзды, Ева, мягко отвечает он. Я даже не горы. И я не тот, чей зов человек хотел бы услышать. Не плачь. Ты можешь думать, что я тебе приснился. Всё равно в городе ты скоро обо мне забудешь, и тебе не будет так грустно.
— Забуду? — непонимающе переспрашивает Ева. — Но я не хочу забывать тебя!
Зато ты будешь помнить горы, будешь помнить небо. Будешь помнить цветы, своих друзей, разговоры с папой. Тебе же лучше, если ты не станешь вспоминать меня. Смертным такое не идёт на пользу.
— Почему? — Ева по-прежнему ничего не понимает. — Почему не идёт? Ты же столько всего мне рассказал! С тобой было так интересно. У меня никогда не было такого друга, который бы понимал всё, что я хочу сказать. Ты хороший. Почему я должна тебя забывать?
Не всё то золото, что блестит, маленькая Ева, отвечает мальчик. А воспоминания о таких, как я, иногда способны сжечь человека изнутри. Люди намного слабее, чем кажутся. Не стоит, Ева.
— Зачем ты тогда вообще со мной заговорил? — хмурится Ева. Ей снова хочется плакать, на этот раз — от бессильной обиды. — Зачем рассказывал про звёзды и горы, про богов и людей, если я должна всё это забыть?
Кто знает, маленькая Ева, отзывается он, почему происходит то или иное, каким законам подчиняется жизнь. Спроси об этом у звёзд, если хочешь. Им известно всё. Если ты до них докричишься, конечно.
Ева понимает, что эти слова, в сущности, ничего не значат. То есть, она задала один из тех вопросов, на которые он не может дать ответа?
Хотя какое это сейчас имеет значение?
— Молчи! — восклицает девочка. — Зачем мне это, раз я всё равно всё забуду? Не хочу больше ничего слышать! Всё это глупости!
Размазывая по щекам выступившие слёзы, маленькая Ева вскакивает с камня и, всхлипывая, несётся к палаткам. Больше она своего удивительного друга никогда не увидит. Правда, следующим утром, когда солнце только-только покажется из-за горизонта, девочка всё равно придёт к тому месту, где провела половину ночи, придёт, сама не понимая, на что она надеется. Мальчика со светлой кожей там, конечно, не будет, но зато на остывших за ночь камнях Ева найдёт удивительно красивый венок. Кто бы ещё мог оставить ей такой подарок?
И тогда маленькой Еве станет грустно и очень-очень стыдно. Но она уже ничего не сможет изменить.

Ева ничего не забыла.
Был ли причиной тому венок или безобразная сцена, которую девочка учинила перед отъездом, неясно, но слова бледнокожего мальчика из гор не сбылись: даже спустя месяцы она помнила каждый отрывок, каждую фразу из их ночных разговоров. Наверное, отчасти виноват был всё-таки венок, недаром ведь Ева, почти против своей воли, так часто брала его в руки и даже в школе не могла выбросить из головы.
Иногда девочка задумывалась: имел ли мальчик в виду это, говоря, что воспоминания о нём могут сжечь её изнутри? Она и сама замечала, как изменилась. Как ей перестали быть интересны сперва сверстники, затем учёба, а потом даже родные, как единственной страстью, снедающей её и не оставляющей даже во сне, стали воспоминания о горах.
Она нашла у родителей томик Гумилёва и тщательно переписала к себе в тетрадку стихотворение «Звёздный ужас», особо выделив последние строчки: «…а не в небо чёрное, где блещут недоступные, чужие звёзды». Девочка даже начала учить его наизусть, но вскоре забросила и это. От тоски, жгущей изнутри и зовущей обратно в горы, не спасало ничто; лишь венок стал единственным, что могло даровать спасительные воспоминания.
Родители волновались, и Ева хорошо их понимала: её саму тревожило то, что с ней происходило. Вот только рассказать им правду было нельзя, ведь тогда, в горах, её таинственный друг столько раз говорил, что о нём никто, кроме самой Евы, знать не должен. Девочка не знала, что будет, если она не сдержит обещания, и не хотела знать: она боялась потерять единственную спасительную ниточку, ведущую ко времени, когда она дышала дурманящими ароматами горных трав, любовалась перепелесым от сияющих звёзд небом и слушала завораживающий голос, доносящийся как будто отовсюду.
Ева подняла и мифологию. В первые месяцы она искала в библиотеке книги о горных духах, о мифологии, о различной мистике. Даже книги о Боге, в которых, однако же, ничего не говорилось про звёзды, кроме того, что их тоже создал Бог. И нигде, даже в книгах про язычников, не говорилось ничего о существах, подобных тому, с которым общалась маленькая Ева.
Со времён того похода маленькой Евой её уже никто не называл. Многие, наоборот, говорили, что она повзрослела и как-то посуровела.
Ближе к концу года родители привели Еву к доктору. Доктор расспрашивал её о разных событиях из её жизни, показывал красивые картинки, улыбался и хмурился, а потом долго о чём-то говорил с родителями. На тот момент Еву уже мало трогало происходящее в её жизни. Она полностью ушла в себя.
Родители удивлялись: почему засохший венок не рассыпается? Ответить Ева, конечно же, не могла, но сама понимала причину. Он не рассыпается, потому что заколдован. О колдовстве они ночами никогда не говорили, но молчание мальчика и улыбки отца негласно давали понять: оно есть, и оно встречается в мире намного чаще, чем может показаться с первого взгляда.
Разговоры с доктором, как и беседы с школьным психологом до этого, мало к чему привели, и на зимних каникулах отец, повинуясь желанию матери, снова повёз Еву в горы.
В горах девочка воспрянула было духом: те же очертания, тот же знакомый воздух, — но длилось это недолго. Из-за холода от населённых пунктов они с отцом практически не отходили, да и в мёрзлых зимних горах не было ничего из того, чем она так бредила всё это время. Бывало, Ева ночью, пока отец спал, вылезала из окна домика, который они снимали, и выбегала на улицу, стремясь убежать в дикие горы, но холод и темнота неизменно возвращали её обратно раньше, чем девочке удавалось найти хоть какое-то воспоминание о лете.
А когда каникулы закончились и Еве пришлось вернуться домой, тоска нахлынула с новой силой, и даже таблетки, которые прописал ей доктор, ничего не могли поделать. Девочка похудела и побледнела, стала хрупкой и какой-то прозрачной, будто несуществующей. Может быть, сейчас она и была бы рада забыть всё, что произошло в горах, как странный, но прекрасный сон, вот только уже не могла. Уже давно не могла.
Когда пришла весна, у Евы появилась новая привычка: сидеть на солнышке в парке недалеко от дома с венком на коленях. Девочка грелась; в последнее время она часто мёрзла, поэтому и полюбила солнце, которое хоть чуть-чуть согревало её, заставляя чувствовать себя живой. Шестиклассница доживала последние свободные дни: родители согласились на госпитализацию после окончания учебного года. Впрочем, её мало трогало, где она в конечном итоге окажется, главное, чтобы венок остался с ней.
В последнее время Ева часто слышала, как будто тот самый голос, голос отовсюду, шепчет ей что-то неразборчивое, когда она касается венка. И поэтому теперь девочка почти никогда не выпускала его из рук. Она даже перестала ходить в школу: всё то, что она слышала там, даже не достигало её сознания.
И в день, когда всё закончилось, Ева тоже сидела на скамейке в парке и перебирала пальцами засохшие листья венка. Будь он обычным украшением из цветов, эти листья давно бы уже отвалились, давно бы рассыпались в труху, но на этом венке они, напротив, словно затвердели, став прочными, почти как дерево.
Мысли Евы были далеко в горах, а по парку тем временем, перебрасываясь шуточками и колкостями, прохаживались трое ребят, решивших прогулять сегодня уроки во имя свободы. Евины одноклассники, старые знакомые: Вадька, Венька и Стас. Вадька, как обычно, давил авторитетом, Стас рассказывал забавные случаи из жизни, а маленький рыжий парнишка с длинным именем Вениамин снова чувствовал себя не в своей тарелке. Поэтому, завидев издалека странную тихую одноклассницу, сидящую на скамейке с каким-то ворохом сухой травы, мальчишка обрадовался: шикарный же способ развлечься!
— Ведьма! Чокнутая! Что ты тут колдуешь? — ожидаемо наткнувшись на глухую стену полного равнодушия, Венька, тем не менее, совершенно не смутился. И, не собираясь сдаваться, сделал то, что уже полгода боялись сделать родители девочки: без тени сомнения подбежал к Еве и выхватил у неё из пальцев венок. Засмеявшись, мальчишка помчался по аллее: если она в этом своём белом платьице за ним погонится, вот прикол будет!
Для Евы в этот момент, когда она уже начинала разбирать отдельные слова в приглушённом шёпоте, слышащемся ей из венка, как будто что-то сломалось. Реальный мир со всеми его звуками, запахами и цветами обрушился на неё, уже отвыкшую от них, стирая все сладкие и красочные воспоминания, весь шёпот и сияние звёзд за закрытыми веками, оставляя одну-единственную паническую мысль: нужно вернуть венок!
Вениамин оказался прав. Девочка действительно погналась за ним, и это и вправду оказалось забавно… в первые пять минут. Мальчишке казалось, она в конечном итоге махнёт рукой и снова вернётся к своей меланхоличной задумчивости, но Ева продолжала следовать за ним с каким-то совершенно механическим упорством. Отдавать же венок владелице в планы Веньки не входило: ещё чего, психозам всяким потакать.
Одни звёзды знают, чем бы всё это закончилось, если бы в своей бессмысленной погоне дети не выбежали на проезжую часть: Венька — в пылу погони, Ева — вообще ничего не замечая. А потом из-за поворота на ребят неожиданно вылетела машина.

Он стоит на вершине и слушает пустоту.
(с) Кот Басё



Маленькая Ева улыбается, щурясь от бьющего в лицо прохладного ветра, пахнущего травой. Воздух здесь такой свежий и такой настоящий. Он так не похож на пыльный городской суррогат, заполненный дымом и отходами.
Еве хорошо. Ева счастлива. Ева сидит на прохладной траве, смеётся и смотрит в небо, усыпанное звёздами, а вокруг неё возвышаются величественные горные пики.
Еве спокойно и не тоскливо. Она наконец-то дома.
Ты вернулась, говорит голос, доносящийся отовсюду, и бледный мальчик с тёмными глазами незаметно появляется рядом с ней. Ты вернулась, маленькая Ева.
— Да, — радостно отвечает Ева, — я вернулась. Я уже возвращалась сюда, зимой, но это было не по-настоящему. А теперь я точно вернулась.
Прости, Ева, говорит мальчик. Вот что бывает, если вовремя не забыть.
— Ничего. Это всё горы. Горы позвали меня, и я вернулась, — уверенно отвечает Ева, не слишком прислушиваясь к значению его слов. — Как ты и говорил.
Это не горы, печально отвечает её таинственный друг. Это даже не звёзды. Ты очень сильно ошибаешься, Ева.
— Значит… это был ты? — спрашивает девочка. — Ты всё-таки позвал меня?
…Тебе не стоило просить меня дать тебе запомнить всё, маленькая Ева. И мне не стоило прислушиваться к тебе. — Он говорит совсем о другом. Ева помнит это правило: значит, она задала неправильный вопрос, на который он не может дать ответа.
Всё получилось ровно так, как я и говорил, маленькая Ева. Воспоминания, которые сохранил венок, чуть не убили тебя. И только та частичка твоего сердца, которую ты оставила в горах, спаслась. Хорошо, что ты оставила так много, улыбается мальчик, но это совсем не похоже на его прежнюю беззаботную улыбку.
— И что теперь делать? — спрашивает она.
Тебе всё-таки придётся забыть, отвечает он. Забыть всё, иначе долго ты не проживёшь. Вернись домой, Ева. Вернись и уничтожь венок. Это твой последний шанс спастись. Я пошёл наперекор самим горам, когда оставил его тебе. Даже не только горам, а чему-то большему. Тому, до чего не докричишься.
— Ты разозлил богов, которые живут на звёздах? — робко спрашивает Ева.
Богов, которые звёзды, поправляет он. Всё-таки — богов, которые звёзды.
— Ты говорил, что каждый решает для себя сам, — возражает девочка. — И я решила. Я не хочу возвращаться домой. Я останусь здесь, что бы это ни значило. Ты ведь можешь сделать так, чтобы я осталась. Я знаю, что можешь!
Твои родители очень расстроятся, если ты не вернёшься, маленькая Ева, отвечает мальчик. И не только родители. Ты сама можешь пожалеть об этом. Не всё то золото, что блестит, помнишь?
Ева задумывается. Ей не хочется заставлять родителей плакать. Но ветер шумит в траве, а звёзды, которые, говорят, могут похитить душу, так призывно сверкают с неба, что уже в следующий момент девочка сама ругает себя за сомнения. Как может лгать что-то настолько прекрасное?
— Я останусь здесь! — упрямо повторяет она. — Ты не переубедишь меня, я останусь, останусь!
Мальчик беззвучно усаживается на траву рядом с ней и берёт маленькую Еву за руку.
Ладно, маленькая Ева, произносит он. Тогда пусть всё будет, как будет. Только… боюсь, тебе не понравится.
Ветер усиливается. Его мягкий шёпот превращается в тревожное завывание. Рука у мальчика холодная, как будто выточенная из камня. Травы качаются и шелестят, как будто переговариваясь меж собой. Их бессвязный говорок неуловимо напоминает языческие песнопения. Все туристы немного язычники, вспоминает Ева. Не правда ли?
Звёзды исчезают, и на стремительно розовеющем небе появляется сверкающая корона солнца. Я впервые увижу его при свете дня, обрадованно думает Ева и оборачивается на своего таинственного друга.
Беззвучный крик застывает на губах Евы. Вместо привычного ей облика бледного мальчика с тёмными глазами девочка с ужасом видит существо с тёмными провалами вместо глаз, бескровными тонкими губами и серовато-белёсой кожей. И за руку её держит не ребячья ладонь, а худая, цепкая лапа. На глазах у самой Евы её собственные пальцы тоже вытягиваются, сереют, грубеют, а на ногтях вырастают острые твёрдые когти.
— Подожди! — кричит она. — Я передумала! Я вернусь домой! Сожгу венок! Отпусти меня, пожалуйста! Я не хочу!
Поздно, маленькая Ева, полным сожаления голосом отвечает ей то, что было её таинственным другом. Ты уже сделала свой выбор.
— Отпусти! — плачет девочка, чувствуя, как холодеет и изменяется её тело.
Прости меня, шепчет голос, доносящийся отовсюду. Чудовищам, которые веками прячутся в тени, тоже иногда бывают нужны друзья. Прости меня, маленькая Ева, за то, что сразу не рассказал тебе правды. Я на самом деле не желал тебе зла.
Ева замолкает, всхлипывая и ощущая, как её голос меняется, становится завораживающим и всеобъемлющим, доносящимся как будто бы отовсюду. А может, всё не так уж и плохо, думает она. Может, это и к лучшему, а? Что скажете, боги? Вы знаете ответ?
А высоко в светлеющем небе бледнеют и гаснут, исчезая в розоватой лазури, последние звёзды.

— Мы сделали всё, что могли, — произнёс врач, сочувственно глядя на родителей Евы из-за блестящих стёкол очков. — Ваша дочь скончалась, не приходя в сознание. Я… глубоко соболезную вашей утрате.
Мать всхлипнула, опуская голову и бессильно сжимая кулаки. Отец протяжно вздохнул. Так они и знали. Знали, пусть до последнего и надеялись. Надежда умирает последней, но даже она не в силах победить неоспоримых фактов.
Напрасно соседки убеждали их, что врачи «Скорой» строили благоприятные прогнозы; напрасно водитель говорил, что девочку, в отличие от погибшего на месте Веньки, зацепило лишь мимоходом; напрасно, всё напрасно. Тем более, родители догадывались, что убила их дочь не автомобильная авария, а нечто большее.
Потому что засохший помятый венок, который мать Евы подобрала невдалеке от места происшествия и который всё время с того момента нетронутым лежал на столе девочки, сегодня утром неожиданно хрустнул, как будто кто-то на него наступил. И на какую-то секунду цветы, из которых венок был сплетён, как будто вновь обрели свежесть, запах и цвет; листья снова зазеленели, а стебли налились соком. Это чудо, неожиданное и нелогичное, продолжалось всего несколько мгновений: затем венок начал стремительно вянуть, желтеть и засыхать и за какие-то несколько минут окончательно рассыпался в сухую травяную труху.

@музыка: Мельница - Господин горных дорог

@темы: творчество поющей железяки, Личи на ФБ, fandom Creepy

URL
   

Поющая железяка

главная